society
О том, как Эйнштейн поссорил американских сионистов
по материалам журнала Атлантик

Недавно опубликованные документы показывают,
что появление Эйнштейна в Америке привело к серьёзным разногласиям между европейскими сионистами и их заокеанскими собратьями.

О том, как Эйнштейн поссорил американских сионистов

Первое путешествие Альберта Эйнштейна в 1921 году в Америку было уникальным событием в истории науки. Его двухмесячный вояж начался летом 1921 года и сопровождался массовой истерией, которую можно было бы сравнить, разве что с высадкой на американский берег группы «Битлз» через 40 лет.
Приезду Эйнштейна в Америку предшествовали исследования, которые подтвердили правильность теории относительности. Во время полного солнечного затмения лучи света отклонялись от своего пути под влиянием солнечной гравитации, ровно настолько насколько это предсказал Эйнштейн в свой теории.
В связи с этим газета «Нью-Йорк Таймс» вышла с огромным заголовком: «ТРИУМФ ТЕОРИИ ОТНОСИТЕЛЬНОСТИ ЭЙНШТЕЙНА! ЗВЁЗДЫ НЕ ТАМ, ГДЕ МЫ ИХ ВИДИМ! Звёзды даже не там, где они должны быть с точки зрения науки. Да это и не важно!»
В апреле 1921 года американская публика приветствовала Эйнштейна, как звезду первой величины в мировой науке. В нём видели человека, ставшего не только образцом гуманистических идеалов, но и в тоже время «святым покровителем» евреев. Однако, новые публикации материалов того времени показывают, что был гораздо менее радостный аспект появления Эйнштейна в Америке. Сам того не желая, он оказался в середине битвы между европейскими сионистами во главе с президентом организации Хаимом Вейцманом (с которым и приехал Эйнштейн в Америку) и отполированными и осторожными американскими сионистами.
Во главе американских сионистов стояли Луис Брандайс- первый еврей, член Верховного суда, и Феликс Франфуртер- профессор Гарвардского университета. Их позицию также поддерживали еврейские уолстритовские финансисты. В результате этой борьбы администрация Гарвардского университета не дала Эйнштейну возможность прочесть лекцию о теории относительности, а нью-йоркские банкиры не пожелали обсуждать с Эйнштейном планы по финансированию еврейского университета в Иерусалиме.
Издательство Принстонского университета опубликовало документы и письма того времени. Это книга стала 12 томом собрания, который выпускается фондом по публикации наследия Альберта Эйнштейна. Все 600 страниц документов лежали в публичных архивах. Собранные вместе, они создают такую картину и дают нам знать о таких деталях, о которых не подозревали даже сами участники событий.
Эйнштей вырос в нерелигиозной семье немецких евреев, и его не особенно интересовали иудаизм и ритуалы. Однако, он гордился тем, что он еврей. Он гордился своим еврейским наследием, и чувствовал свое родство, как он говорил, со своим «племенем» или «кланом». Его взгляды в 1921 году можно охарактеризовать исходя из письма, посланного берлинским раввинам, которые уговаривали его стать активным членом религиозную общины. «Судя по вашему письму,- отвечал он,- я понял, что вы придаете слову «еврей» двойное значение: первое- национальность и происхождение, и второе- вера. Я еврей скорее в первом смысле этого слова».
Немецкий антисеметизм был на подъеме и немецкие евреи делали всё возможное, вплоть до перехода в христианство, чтобы не стать жертвами антисемитов. Они уговаривали Эйнштейна поступать также, как и они, но он выбрал другой путь. Он стал помогать сионистскому движению, и примкнул к тем, кто агитировал за создание «еврейского дома» в Палестине. Курт Блуменфелд, один из лидеров сионистов, уговорил Эйнштейна стать членом Всемирной сионистcкой организации.
Блуменсфелд вспоминал о том, с какой невероятной наивностью Эйнштейн спрашивал почему имея такой интелектуальный потенциал, евреи хотят ехать в сельскохозяйственную страну? Зачем вообще евреям собственное государство? Не является ли национализм, сам по себе, больше проблемой, чем решением? В конце концов, Эйнштейн сказал ему, что как человек он против национализма, но как еврей, на сегодняшний день, он поддерживает сионистские цели. При этом он, в основном, он был заинтересован в создании еврейского университета в Палестине, который позже стал называться «Еврейским» университетом.
Вначале Эйнштейн думал, что первый визит в Америку, которую он называл «Долларией», будет хорошим путём заработать какие-нибудь деньги в твёрдой валюте. В это время, Эйнштейн и его первая жена только что прошли болезненный процесс развода и ещё продолжали делить семейные деньги. Гамбурский банкир Макс Варбург и его нью-йоркский брат Пол старались помочь Эйнштейну договориться о хорошо оплаченных лекциях. Варбурги запросили по 15 тысяч долларов с Принстонского университета и университета штата Висконсин. В феврале 1921 Макс Варбург сообщил, что университеты отказываются платить такие большие деньги Эйнштейну.
Эйнштейн не был огорчен отказом: «Это не слишком приятный способ делать деньги,- сказал он своему другу физику Полу Эхренфесту, и стал собираться в Брюссель, что бы представить доклад на симпозиуме европейских физиков. Затем, он, неожиданно, получил телеграмму, которая скорее выглядела как приказ. Это была телеграмма от президента Всемирной сионистской организации Хаима Вейцмана.
Хаим Вейцман эмигрировал из России в Англию и был известным в научных кругах биохимиком. Он просил Эйнштейна поехать вместе с ним Америку, чтобы собирать деньги на Палестину, и в особенности на еврейский университет в Иерусалиме. «Я не оратор,- сказал Эйнштейн Курту Блуменфельду. Идея использовать моё имя, чтобы собрать толпу, того не стоит». Блуменфельд не стал спорить, он просто ещё раз прочёл ему телеграмму и сказал: «Он президент нашей организации, и если вы серьезно относитесь к сионизму и к своей роли в сионизме, то тогда я имею право сказать: из уважения к имени доктора Вейцмана, отправляйтесь с ним в Америку». «То что вы сказали было правильно и полностью убедило меня,- ответил Эйнштейн.
Таким образом, к безграничному удивлению Блуменсфельда, Эйнштейн согласился ехать. Он сказал: «Я понял, что я часть этой ситуации и должен сыграть в ней свою роль». Доктор Хаим Вейцман был удивлён и обрадован. «Я всем сердцем благодарен вам за готовность отдать своё время еврейскому делу,- телеграфировал он из Лондона. Это решение отразило важное изменение в жизни Эйнштейна. Работая над теорией относительности, он полностью посвятил себя науке, но поднимавший голову антисеметизм заставил его повернуться лицом к повседневной действительности. «Мне не очень хочется ехать в Америку, но я делаю это ради сионистов. Я буду чем-то вроде свадебного генерала. Ну что ж, я буду делать все, что смогу чтобы помочь моим соплеменникам, к которым сейчас относятся так отвратительно».
Итак, Эйнштейн и его новая жена Эльза отправились в конце марта 1921 года в свое первое путешествие в Америку. Во время путешествия Эйнштейн пытался объяснить Вейцману свою теорию. Позже Вейцман говорил, что Эйнштейн объяснял ему свою теорию каждый день в течении плавания, и в конце концов он понял, что Эйнштейн действительно прекрасно понимает, о чем он говорит.
Когда корабль подошёл к нью-йоркской набережной в нижнем Манхеттене, Эйнштейн стоял на палубе в черной шляпе, которая немного скрывала копну его седых нерасчесанных волос. В одной руке он держал курительную трубку, в другой потёрный футляр со скрипкой. «Он выглядит скорее как артист,- сообщала Нью-Йорк Таймс, -но за его невзрачной внешностью скрывается один из величайших умов, который поразил лучших интелектуалов Европы.»
На берегу его ожидала многотысячная толпа, шумовой фон которой создавали барабаны и духовые инструменты оркестра Еврейского Легиона. Мэр города и другие важные особы ожидали когда Эйнштейна привезут на берег в полицейском катере. Толпа размахивала бело-голубыми флагами и плавно переходила от пения американского гимна «Звёздами усыпанное знамя» к пению сионистского гимна «Хатиква».
Вейцман и Эйнштейн хотели сразу отправиться в гостиницу, однако процессия сначала свернула к еврейским кварталам Восточной части нижнего Манхеттена. «У каждой машины был гудок и каждый гудок гудел», -вспоминал Вейцман. Они приехали в гостиницу в половину двенадцатого ночи: усталые, голодные, ошеломлённыё и томимые жаждой.
Однако, лидеры сионистской организации Америки были не рады появлению Вейцмана и Эйнштейна на американском континенте. Почётным президентом сионистской организации в то время был Луис Брандайс- первый еврей ставший членом Верховного суда Соединённых Штатов. В число лидеров организации входили также президент организации, протеже Брандайса, судья Джулиан Мак и профессор Гарвардского университета, друг Брандайса, Феликс Франкфуртер. Никто из них не прислал ни личного, ни официального приветствия своим европейским коллегам.
В 1919 году Брандайс вместе с Вейцманом ездил в Палестину, а на следующий год присутствовал на встрече сионистов в Лондоне. Вскоре начались разногласия, вызванные различным подходом к целям движения. С точки зрения Брандайса главной целью сионистского движения был сбор денег в помощь палестинским поселенцам. Он был против пропаганды, призывавшей евреев ехать в Палестину.
Это были отзвуки старой борьбы за власть. Брандайс хотел поставить во главе организации деловых распорядителей и забрать власть у Вейцмана и его восточноевропейских последователей. Помимо этого, это была борьба двух психологий. Вейцман родился в России и эмигрировал в Англию. Он, подобно Эйнштейну не любил тех, кто по его мнению слишком старался ассимилироваться. Брандайс родился в Луисвиле в штате Кентукки, закончил гарвардскую юридическую школу, и стал успешным бостонским адвокатом. Президент Вильсон назначил его членом Верховного суда, и он стал первым евреем, достигшим такого высокого поста. Брандайс и его окружение смотрели сверху вниз на неоттесанных, неассимилировавшихся, не сумевших влиться в американскую жизнь евреев, эмигрировавших из Восточной Европы.
В письме к своему брату Брандайс писал: «Спор между сионистами неизбежен из-за разницы наших подходов к делу. Приехавшие из Восточной Европы, как и многие русские евреи в нашей стране не знают, что такое честность, и мы не можем доверить им свои деньги. Вейцман честный человек, но он находится под влиянием своего восточноевропейского окружения. Это и приводит к разногласиям между нами».
По большому счёту, Брандайс был рад приезду Эйнштейна, даже, несмотря на то, что с ним вместе приезжал Вейцман. «Великий Эйнштейн скоро приезжает в Америку вместе с нашим сионистским боссом доктором Вейцманом,- писал он своей теще. Палестина нуждается в чем-то большем, чем новый университет, но этот приезд напомнит всем, какой вклад внесли евреи в современный мир».
Два ближайших сотрудника Брандайса профессор Феликс Франкфуртер и судья Джулиан Мак- президент сионисткой организации Америки считали, что Эйнштейн должен ограничиться научными лекциями и не заниматься пропалестинской пропагандой и сбором денег. Они посылали Вейцману телеграммы, уговариваривая его, чтобы Эйнштейн назначил какие-нибудь научные лекции во время своего призда в Америку. Франкфуртер и Мак мгновенно поменяли свое мнение, когда узнали какую сумму денег Эйнштейн запросил за лекции о теории относительности. А вот о сионизме он был готов говорить бесплатно. Это было ещё хуже с их точки зрения.
Они послали телеграмму высказывая опасение, что Эйнштейн будет выглядеть так, будто он торгует наукой, а это в свою очередь бросит тень на всех евреев. Франкфуртер писал Вейцману, что ему трудно понять, почему Эйнштейн просит такие деньги за свои выступления. С их точки зрения было бы лучше, если бы он прочёл какие-нибудь лекции бесплатно. Они дошли до того, что стали уговаривать Вейцмана отменить поездку в Америку. В одной телеграмме было написано, что Гарвард, где Франкфуртер был влиятельным профессором, не примет Эйнштейна. Он, конечно, может посетить университет, но без публичных выступлений.
Эйнштейн был возмущён, когда узнал об этой переписке. Джулиан Мак писал Эйнштейну, отвечая на его возмущение, что единственным мотивом,
которым они руководствовались было желание защитить Эйнштейна и сионистскую организацию от несправедливых атак. Позднее, Брандайс и его окружение еще более ухудшили отношение с Эйнштейном. Новость о кровавых стычках между арабами и евреями в Яффе, еще более усилило их намерение ужесточить контроль при сборе денег на Палестину. Эйнштейн воспринял это предложение, как саботаж самой идеи сбора денег на Палестину.
Когда друг Брандайса раввин Ииуда Магнес предложил собрать интелектуалов, чтобы поговорить о еврейском университете, Эйнштейн заявил, что он придёт на такое собрание только, если целью собрания будет сбор денег. «Я не имел в виду сбор денег,- ответил в холодном письме Магнес. При нынешних обстоятельствах, я бы вообще предложил отложить эту встречу до лучших времен».
Сопротивление миссии Эйнштейна пришло не только со стороны лагеря Брандайса, но и со стороны успешных нью-йоркских реформистских евреев, эмигрировавших из Германии и не принимавших сионизм. Когда Эйнштейн пригласил пятьдесят наиболее влиятельных еврейских финансистов в свою гостиницу на встречу, многие их них не пришли. Пол Варбург, который в своё время пытался помочь Эйнштейну получить деньги за лекции, писал: «Моё присутствие будет бессмысленным, и даже может привести к общему охлаждению интереса. Как я вам говорил, меня вообще не занимают сионистские планы и тревожат результаты их деятельности».
Также отклонили предложение встретиться с Эйнштейном: Артур Зальцбергер издатель газеты «Нью-Йорк Таймс», связанный с политическими кругами финансист Бернард Барух, адвокат Ирвинг Леман, первый еврейский член американского правительства Оскар Штраус, миллионер и филантроп Даниел Гугинхейм, бывший конгресмен Джефферсон Леви.
С другой стороны, приезд Вейцмана и Эйнштейна с восторгом приняли менее ассимилированные и полные сионистского энтузиазма евреи, жившие не на Пятой Авеню, а в кварталах Бруклина и Восточной части нижнего Манхеттена. На один из митингов, как сообщала «Нью-Йорк Таймс» пришло более 20 тысяч человек, которые устроили настоящий бунт, штурмуя полицейские заграждения.
После 3 недель в Нью-Йорке, Эйнштейн отправился с визитом в Вашингтон. По причинам, непонятным никому, кроме тех, кто живет в этом городе, конгресс решил обсудить теорию относительности. Конгрессмен Киндред предложил занести объяснение теории относительности в документы конгресса. Другой конгрессмен поднялся до высоты обсуждаемого объекта и спросил докладчика, а понимает ли он сам теорию Эйнштейна? На это Киндред ответил, что он три недели углубленно исследовал теорию и думает, что начал кое-что понимать. На вопрос, а зачем вообще Конгрессу обсуждать эту теорию? Киндред ответил, что это понадобится следующим поколениям законодателей и может быть полезно в наших будущих отношениях с космосом.
Во время визита в Вашингтон, Эйнштейн встретился с Брандайсом. Позднее, Эйнштейн говорил о том, что после этой встречи у него сложилось совершенно другое мнение о Брандайсе. Брандайс же писал на следующий день после встречи своей жене: «Профессор и его супруга замечательные люди. Было невозможно избежать каких-либо серьёзных дискуссий и мы в основном обсуждали тему еврейского университета».
Эйнштейн также отправился в Принстонский университет, где он в течении недели читал лекции, посвященные его теории. В Принстоне он получил звание почётного доктора наук с объяснением: «За путешествия по странным морям идей». Однако, ему так и не заплатили 15,000 тысяч долларов, которые он хотел получить за лекции. Он получил гораздо более скромные деньги. Также был заключён договор с университетским издательством, что оно опубликует его лекции в виде книге и заплатит ему 15 процентов авторских отчислений.
Лекции были по настоящему сложны и включали в себя 125 вычислений, подтверждающих его теорию. Он писал их на доске, пока читал свою лекцию на немецком языке. Эйнштейну понравилась обстановка в Принстонском университете. «Молодой и свежий, как еще нераскуренная трубка,- таким было впечатление Эйнштейна об университете. Для человека, который обожал курительные трубки, это был комплимент. Не удивительно, что после своей эмиграции из Германии, он решил переехать в Принстон навсегда. Гарвард также пригласил его. Он ходил по лабораториям, комментировал студенческие работы, но лекции там не читал.
Во время всего путешествия Эйнштейн получал письма от Феликса Франкфуртера, который отвергал обвинения в снобизме и отрицал, что именно по его вине Гарвард не пригласил Эйнштейна читать лекции. «Теперь я понимаю,- отвечал Эйнштейн,- что то, что вы делали, вы делали с честными и благородными намерениями. Это было бы неважно, даже если бы все университеты отказались от моих лекций».
Эйнштейн, однако, читал телеграммы, которые Франкфуртер и Мак посылали Вейцману. Он помнил, что именно они просили отменить лекции в Гарварде. Так до конца и не приняв объяснения профессора Франкфуртера, он шутливо размышлял: «Я отлично знаю еврейскую слабость, думать только о том, чтобы не в чём не вызвать неудовольствие гоев».
Одной из последних была остановка в Кливленде, где несколько тысяч человек собрались у вокзала, чтобы встретить делегацию. В параде участвовали более 200 гудящих автомобилей. Вейцмана и Эйнштейна посадили в машину с открытым верхом, а впереди маршировали духовой оркестр Национальной гвардии и отделение еврейских ветеранов войны в парадной форме. На пути поклонники хватали руками автомобиль и даже пытались на ходу вскочить в него. Охраняющие делегацию полицейские выталкивали из машин особенно возбужденных поклонников.
В Кливленде была запланирована очередная встреча американских сионистов. Воспользовавшись присутствием Вейцмана, члены организации, призывавшие к более активной борьбе, решили свести счёты с Брандайсом и его окружением. Было много горьких речей в адрес лидеров организации лояльных Брандайсу. Помимо всего прочего их также обвиняли в недостаточном энтузиазме по поводу приезда Эйнштейна. Лагерю Вейцмана удалось блокировать резолюцию в поддержку нынешнего руководства. Судья Джулиан Мак немедленно ушёл с поста президента. Луис Брандайс покинул пост почётного президента. А Франкфуртер и Стефен Уйаз также поддерживавшие Брандайса ушли из исполнительного комитета. Пропасть между двумя группами американских сионистов стала ещё шире и это привело к упадку влияния сионистского движения в Америке почти на десять лет.
Эйнштейна не было на собрании. Он уже плыл в Европу одновременно удивляясь и смеясь над тем, что он видел в Америке. «Они гораздо легче впадают в энтузиазм, чем жители любых других известных мне стран, -писал он своему лучшему другу Мишелю Бессо. «Меня показывали как призового быка. Это чудо, что я выдержал всё это! Теперь, когда всё кончилось, я чувствую себя действительно хорошо. Я сделал что-то по настоящему нужное и работал для еврейского дела, несмотря на протесты евреев и нееврев. В большинстве это были наши же соплеменники, которые более умны, чем храбры».
Сопротивление, которое он встретил, только увеличило его уверенность в правильности сионистского дела. «Сионизм и в правду предлагает еврейскому народу новую идею. Идею, которая вносит радость в наше существование,- писал он сразу после окончания путешествия. Таким образом Эйнштейн стал частью того направления, которое изменило еврейское самопонимание в Европе.
«До нынешнегго столетия евреи в Германии не считали себя частью еврейского народа,- говорил он репортеру в тот день, когда покидал американские берега. «В лучшем случае они считали себя членами религиозной общины. Антисемитизм заставил их изменить своё отношение к себе. Желание евреев ассимилироваться, раствориться, примириться наблюдается у многих, и эта социальная позиция всегда была неприятна мне».
Сбор средств в Америке дал не слишком хорошие результаты, хотя более бедная часть американского еврейства и недавние эмигранты с энтузиазмом давали деньги. Совсем немного по настоящему богатых евреев внесли свою лепту в сбор денег. На еврейский университет было собрано 750 тысяч долларов, гораздо меньше тех 4 миллионов, которые Эйнштейн и Вейцман надеялись собрать. Для начала было достаточно и этого. Эйнштейн писал Эхренфесту: «Похоже, что у университета будет достаточно денег». Через 4 года университет был действительно открыт на вершине горы Скопус, которая возвышается над Иерусалимом.
Неожиданный и иронический поворот истории привёл к тому, что некоторые из еврейских финансистов, которые отказали Эйнштейну в деньгах в 1921 году, всё таки решили спонсировать университет. Они потребовали, чтобы во главе университета встал раввин Иуда Магнес, который в свое время отменил встречу Эйнштейна с ньюйоркскими интелектуалами. Эйнштейн был огорчен назначением Магнеса. В знак протеста он вышел из состава исполнительного комитета. Несмотря на всё это, он завещал большую часть своих бумаг и средств Еврейскому университету.
Еще один не менее иронический поворот привёл к тому, что в 1946 году, уже эмигрировавший в Америку Эйнштейн, снова стал собирать средства на еврейский университет, но уже в районе Бостона. Организация, которая называлась «Фонд Альберта Эйнштейна за высшее образование» стала владельцем «умирающего» университета в районе Бостона.
Однако, Эйнштейн не поладил с очередными спонсорами. Ему не понравился их выбор руководства нового университета. Когда попросили его дать согласие назвать университет его именем- он отказался. Совет директоров фонда решил назвать университет в честь человека, который так сказать, стоял в списке на втором месте. Это был умерший за пять лет до этого член Верховного суда Луис Брандайс. В настоящее время университет имени Луиса Брандайса- самый известный еврейский университет Америки.